Опешила Евдокия, когда узнала новость о сыне

Не успела Евдокия попеть в коротком стеснительном девичестве — бедность не выпускала за ворота; не раскрыла рта и на своей свадьбе, многолюдной и шумной,— отдали ее в чужой хутор за совсем незнакомого парня: чему было радоваться?

Главой большого дома была мать Назара, женщина суровая, и недоверчивая. С первых же дней впрягла она Дуню.
Через полтора года Дуня родила девочку, в колхозе стала не работница.
Как-то в конце зимы, поздним вечером, в комнату молодых зашел отец Назара, погукал с Ольгой, пускающей пузыри, потоптался бесцельно и уже от порога, глядя на сына, подшивающего валенки, сказал:

— Я, например, что хотел сказать… Теперь ты тракторист, курсы окончил. Чего вам тут, в хуторе, коптить? Завербовались бы куда-нибудь…
— Куда же это мы? — ответил Назар.
— Другие, например, куда едут? — с недовольством спросил отец.— В города, на всякие стройки…
Долго в эту ночь молодые прикидывали-пригадывали, как и где им начать самостоятельную жизнь, и порешили откладывать понемногу денег, чтобы купить какую ни есть хатенку в деревне, откуда Назар взял Дуню.

После половодья, едва обозначился брод, Дуня и Назар погрузили все свое имущество и перебрались в станицу Дуниных родителей. В тот же день они нашли домишко. Тут как раз организовалась новая МТС, и колхоз взял Назара трактористом.

Как бы трудно ни жилось им, все равно был свой угол. И к Назару как-то быстрее привыкла тут Дуня: не такой уж он и никудышный, как показалось вначале. Работящий, спокойный, непьющий — все до копеечки нес в дом, с каждой получки покупал обновы то Дуне, то Ольке.

Повеселели окна их домишка, занавешенные подсиненной марлей, Дуня насажала комнатных цветов хорошо у них стало, радостно. Подрастала Олька, и Назар загалдел о сыне. Через три года после переезда, будто и вправду по заказу, родила Дуня мальчишку. Здоровенного, прямо богатыря.

— Эк, Илья Муромец! — похвалил Дунин отец, явившийся взглянуть на продолжателя рода.
Засмеялась Дуня, довольная похвалой, да так и назвали мальца — Илюшей.
Колготно, шумно стало в их неказистой хатенке, но никогда и никому не бывало тут тесно.

Подросли дети — нужно к делу пристраивать. Ольга поступила в институт — захотела быть учительницей, через два года, сразу после семилетки, сбежал из станицы и Илюшка, устроился в лесной техникум. Обоим надо помогать. Получит Назар зарплату, поделит ее пополам, разошлет в два конца.
Так и прошла, пролетела жизнь. Вот и на пенсию оформляется Евдокия…

И мысли о детях, выросших крепкими, удачливыми в жизни, рождали горделиво-ласковое чувство: Ольга давно на своих ногах, большой человек — директор школы, у Илюши тоже в руках надежное дело: окончил техникум, разводил тут, в районе, лес на песках. Сколько раз в газете его хвалили! А теперь вот в область позвали работать. Значит, и там он нужный, абы кого не пригласят.

Все хорошо у ее детей. И жена попалась Илюше хозяйственная, грамотная — тут же в лесхозе бухгалтером работала. Правда, она на два года постарше Ильи, да это, может, и к лучшему — на женином уме весь дом держится. Хоть сын Евдокии спокойный и трезвый парень, а все равно нужен глаз: мужики без баб — беспастушное стадо.

Несколько раз Евдокия бывала у них и всегда только радовалась: за три года понакупали себе всякой одежды, обставили квартиру.

Евдокия поехала в райцентр насчет справок, недостающих оформить пенсию. На обратном пути в глаза ей бросилась узенькая песчаная улочка, и в конце ее — большой дом. В этом доме жила мачеха свата, у нее когда-то и квартировал Илюша с семьей. Какая-то сладкая тоска колыхнулась в Евдокии, неудержимо потянуло туда, захотелось увидеть двор, по которому ходил сын, колодец, из которого черпал воду…

Высокая, несогнутая годами старуха рыла во дворе, за сараями, картошку. Евдокия подошла к ней, поздоровавшись, объяснила смущенно:

— Вот, Григорьевна, зашла проведать… По делам в собес приезжала… И решила к тебе… Как ты тут, жива-здорова?

— Пока бог дает здоровья,— отозвалась старуха,— копаюсь помаленьку. А захвораю — надеяться не на кого…

— Чего же сват-то наш Федор, не помогает тебе? — осторожно спросила Евдокия.

— Ай,— зло отмахнулась старуха,— Федору лишь бы водку глушить да бабам под подолы заглядывать. Нашла помошничка! — И, опершись на держак лопаты, изучающе строго поглядела на Евдокию. Спросила сухо: — Илья-то вам пишет?

— А как же — пишет! — радостно сообщила Евдокия.— Все у них хорошо.

Старуха покачала головой.

— Писать-то он будет «хорошо», хоть слезьми изойдет…

— А чо ему убиваться? — не поняла Евдокия.

— Он ничего, что ли, вам не говорил? — недоверчиво спросила Григорьевна.— И люди не передавали?

— Нет, мы ничего не знаем…— губы у Евдокии пересохли от ожидания какого-то страшного известия.

— Ну, дак как же? — с нескрытой злостью проговорила старуха.— Ветренка-то его на весь район осрамила. Вот он от стыда и сбежал отсюда…

Евдокия с немым испугом безотрывно глядела на Григорьевну, не в силах вымолвить слова.

— Спуталась с лесхозовским инженером…

— Может… сплетни? — прошептала Евдокия непослушными вздрагивающими губами.

— Кабы сплетни! — возвысила голос Григорьевна.— У меня самой глаза и уши… Как только Илюшка в командировку, тот ко двору на мотоцикле — дела, вишь, срочные! И повез в лес… А то ночью заявится и скребется в окно, как кот…

— А Илюша чего же… Как же он-то? Не знал, что ли? — сглатывая удушье, спросила Евдокия.

— Как же не знал? Подсказали люди, прихватил он их,— проговорила старуха.— После этого с неделю у товарища жил. Потом появился выпивший, кинулся к Ирке, сам весь трусится. Девчонушка обвила его шею ручонками, а в глазах — испуг. С тем и остался тут жить. А уж какая после этого жизнь? — Один раз, к рассвету, вышла слышу: в сарайчике кто-то рыдает. Открыла я дверь — он сидит на поленьях, обхватил голову руками.

Евдокия стояла, прижав к груди мешающий ей кулек, в голове шумело.

— Ну, пойду,— с силой выдавила она.— Я ведь… Проведать…

— Может, поела бы,— предложила Григорьевна.

Но Евдокия не смогла отозваться, только вяло отмахнулась и, не отрывая от земли тяжелых глаз, вышла за ворота.

Раздавленная свалившимся на нее известием, она пьяно брела.

Евдокия двигалась с опущенной головой, ничего не различала впереди. Губы ее судорожно шептали:

— Господи, да что же это за наслание на него? Господи…

И вставала перед глазами свадьба сына. Было на ней много незнакомых Евдокии людей, по всему видать, из начальников, приглашенных отцом невесты. Когда пили за молодых, они говорили какие-то непонятные слова — «моральный кодекс», «достойные граждане».

— Господи, накажи ты ее подлую! — взывала Евдокия.

Но легче от этого не становилось.

Любую, самую тяжкую обиду стерпит женщина, смирится, переживет, если она касается ее лично, но никому и никогда не простит сердце матери горя, причиненного ее дитя. А может, и не только женщина. Похоже, только из-за Ирки и живет Илюшка семейно. Куда же деваться теперь: терпи горе — пей мед…

Евдокия шла по кочковатой, шершавой дороге, думая о своем сыне.

+
Голосование
( 9 оценок, среднее 4.11 из 5 )
Загрузка ...
vranya.net