В уборщице пансионата Владимир с трудом узнал свою первую любовь

Надо же такому случиться: только сошел с поезда, направился к киоску за сигаретами и, нос к носу, столкнулся в Викой. Хорошо, что Татьяна оставалась возле чемоданов и Алешки. Никак не оправдаться бы, что встреча с этой интересной, фигуристой женщиной, какою оставалась Вика, хотя ей, кажется, уже под сорок, чистой воды случайность. И что если сейчас, встретившись, обнялись, расцеловались, так это скорее от растерянности. Сто лет назад были с ней безобидно дружны, пикировались в товарищеских застольях.

Объяснять ничего не пришлось — Татьяна не видела объятий и поцелуев, потому как на привокзальной площади приморского курортного городка в час прибытия московского поезда — вавилонское столпотворение.

Мы с женой и сыном устроились в загородном, хорошо знакомом мне пансионате.
Мы купались. Загорали. Весело отдыхали.
Вика отдыхала здесь же, в этом пригородном поселке.
Хотя и чувствовалось, что Вике одиноко — почти всегда без постоянных друзей, подруг, — она, тем не менее, не набивалась в нашу замкнутую, семейную компанию.

Я чувствовал, что не хватает мне кого-нибудь из приятелей.
И однажды я оставил Татьяну с Алешкой и отправился в бильярдную. Проходя через парк, встретил Вику. Она неподдельно удивилась, что я один.

— Как же ты вдруг осмелился оставить свою молодую? — засмеялась она. Мне искренне жаль, Володя, — продолжала она уже без смеха, — что ни разу не встретились, не поговорили. Все-таки так много общих знакомых. И кто, где сейчас?.. Я хотела подойти, познакомиться с твоей молодой. Но ты рядом с ней необыкновенно холоден. Будто бы стремишься отпугнуть…
Мне не оставалось ничего иного, как засмеяться. И сказал:

— Скоро буду другим. Остаюсь один.
— Правда? — обрадовалась Вика. — Я тогда к тебе зайду. Скажи номер комнаты. Корпус ваш я знаю.

Проводив Татьяну и Алешку утренним поездом, я буквально через пять минут там же, на привокзальной площади, опять нос к носу столкнулся с Викой. Мы взяли бутылку вина, фрукты и поехали ко мне.

— Слушай, — сказала Вика, входя в казавшуюся мне теперь огромной от пустоты комнату, — твоя молодая гораздо основательнее, чем кажется на первый взгляд. Она, как видится, оставила за тобою надежный присмотр.

Меня и самого возмутила некая наглость нашей уборщицы.

Теперь, когда мы с Викой проходили к моей комнате, она не отвернулась. Наоборот, расставив широко ноги, поставив перед собой щетку с намотанной на нее мокрой тряпкой, по обе стороны от себя ведра, одно с водой, другое с совком и мусором, — она как бы загородила коридор. И глаза такие вцепившиеся, словно говорящие: «Уже!.. Не успел женку с парнишкой на поезд сплавить и… Бутылка вина! Фрукты! Даже и прятаться не хотят!..»

Мы устроились за столиком на балконе. Принялись вспоминать старых друзей и приятелей: кто, где, что?

— Ах, эта первая любовь, — сказала с чувством Вика, видимо вспомнив что-то свое.

Я вдруг ударился в воспоминания о первой любви своей, которую познал как раз здесь, в этом поселке.

Мы легко одолевали учебники. Мечтали и… целовались. О, как мы целовались, юные, но уже познавшие все обжигающие радости близости… Когда у меня была увольнительная на сутки, я оставался ночевать у Маши. Родители ее этому не противились, говорили: «Вы взрослые. Живите своим умом».

Мы расстались: в конце лета, когда я, демобилизовавшись, уехал на родину. Договорились, что осенью встретимся и… Осенью я получил письмо, в котором Маша буднично-просто, как хорошего товарища, извещала меня о том, что вышла замуж и уезжает на Дальний Восток.

Вика вдруг поднялась. Сказала: «А зря это мы с тобой — вино вдруг с утра. Весь день испорчен. Я пошла. Зайду, когда уезжать будешь. Провожу».

Неделю купался и загорал один. Ходил играть в бильярдную.

В день моего отъезда мы встретились с Викой на пляже и, удивляя своей любовью и дружбой возлежавших на песке, занимавших привилегированно-стариковские места под тентами, расцеловались.

— Еще двадцать лет не увидимся. До свидания. Я тебя провожать не приду. Не хочу, чтобы меня лицезрела твоя добровольная теща. Да и сама видеть ее не хочу.

Вика, конечно, имела в виду блюстительницу чистоты в коридоре, эту самую с метлой-щеткой и ведрами для воды и мусора. Я бы мог успокоить Вику, сказав, что всю эту неделю не видел блюстительницу чистоты и нравственности, даже не знаю, она ли теперь убирает мою комнату. Но говорить ничего не стал — зачем было отрывать Вику на несколько часов от солнца и моря, которые она ценила, может быть, более всего на свете.

Так что провожала меня только одна эта самая коридорная.

Она подошла из глубины коридора к дверям, которые я оставил открытыми, как бы говоря тем самым: «Собираюсь. Уезжаю. Принимайте комнату».

Я выложил ключ на стол, сказал:

— Вот, пожалуйста. И…

— Если что тут не в порядке, то оставляю… — пробормотал я с некоторым смущением. — Оставляю…

— Оставьте. Оставьте, — сказала она снисходительно и улыбнулась. Была она сегодня опять без халата. В черной юбке, в блузке с короткими рукавами. Без своих ведер и щетки. Косынка, обычно закрывавшая щеки, сегодня была повязана лишь на самом затылке, и прядки русых, слегка вьющихся волос рассыпались над ушами, придавая лицу что-то девчоночье.

Вообще она сегодня выглядела лет на пятнадцать — двадцать моложе той, какою виделась обычно. В раскрытых дверях, на фоне темного коридора она обрисовывалась очень четко, и я с удивлением отметил, что у нее очень стройные ноги. И бедра у нее — Татьянины. У той высокие, как бы крутою дугой закручивающиеся от талии. Я, видимо, просто-напросто ошибался, принимая усталость женщины за недомогания. Сам-то я возвращался с пляжа, а она как раз заканчивала работу.

«Оставьте… Оставьте…» — и голос ее (услышал я его впервые) был странно молодым.

Пройдя мимо нее, через плечо, я сухо бросил «до свидания».

— До свидания, — сказала она мне в спину. — До свидания, Владимир Андреевич.

Я сел в машину. Шофер включил газ. Поехали. «До свидания… До свидания, Владимир Андреевич…» Голос был странно молодым. И… странно знакомым. И вообще все это было очень странным. Владимир Андреевич. Флюс этот, которого не было. Но — отворачивалась. Прятала лицо. И — глаза… В глазах всегда стояло странное выражение непустоты и небезразличия. Выражение, которое я принимал проявлением повышенного интереса к семье, где есть что-то необычное. А у нас с Татьяной серьезная и, как мне кажется, всегда бросающаяся в глаза разница в годах… «Владимир Андреевич».

— Поверни-ка, дружок, обратно, — попросил я водителя. Он заартачился. Еще, видите ль, у него один вызов. К московскому поезду должен успеть.

— Поверни. Если не можешь ждать, отпускаю…

Она стояла там, где и осталась. Только рукой опиралась о косяк дверной рамы. Смотрела просто и несколько устало на меня, хотя и взбежавшего по лестнице на второй этаж и торопившегося по коридору, но все равно легкого, стремительного, высокого.

Я подошел к ней и взял руку, висевшую возле крутого, как у Татьяны, бедра.

— Это ты, Маша? — спросил, вглядываясь и теперь узнавая ее глаза.

— Я, — сказала она, чуть кивнув.

Я увлек ее через комнату, на балкон. Усадил в плетеное кресло, рядом с той качалкой, в которой неделю назад покоилась Вика. Но в качалку сам тоже не сел. Придвинул другое кресло и опустился в него — лицом к лицу с Марией.

— Ты?.. Странно. Так странно… Неужели я тоже так изменился?

— Нет, — сказала она тихо. И очень открыто, в первый раз не тая, не сдерживая острой внимательности во взгляде, посмотрела на меня, будто взглядом, как рукою, провела по лицу, от седеющих волос до ямки на подбородке, теперь не такой глубокой, как когда-то. — Нет, нет, — повторила очень убежденно.— Ты совсем не изменился. Просто очень возмужал. Ты ведь и раньше был прямой и решительный. А сейчас… Сейчас и совсем.

— Но как же… — я не находил слов. — Ты же уехала отсюда. Сама написала, что выходишь замуж за летчика и уезжаешь на Дальний Восток.

— Я уезжала. Жила и на Дальнем Востоке и на Севере.

— Но… Но как же здесь опять? И… — я провел взглядом по полу, как будто подметал его взглядом.

— Он погиб, глупо, случайно. Был в отпуске. Поехал на рыбалку… Я долго жила там. Не хотела уезжать от могилы. Да и сына увозить не хотела. Сын вырос. Уехал учиться. Тетка, сестра отца, его-то ты забыл, конечно («Нет, я не забыл его, называвшего меня зятьком»), позвала сюда.

— У тебя нет специальности?

— Почему?.. Маленькая, простая, но есть. Я все время работала бухгалтером. Но…

Она чуть смутилась… Показалось, что она собьется с доверительно-дружеского тона, перейдет на какой-то иной. Не сбилась.

— Понимаешь, растет у меня сын. Еще один. Сорванец. Глаз да глаз за ним нужен. Здесь работы на полдня. А потом я дома.

Мне стало легче и как-то проще. Я заметил, что по-прежнему держу ее руку. И отпустил.

— Значит, ты замужем?.. Он где, кем работает?

— Да ты знаешь его… Непутевый он у меня, конечно. Совсем непутевый. Разве какое сравнение с Сашей! Первого-то моего Сашей звали, — вздохнула. — Ты с ним в бильярд играл. Напугал его. Он от тебя прячется. Совестно ему, а откуда взять пятьдесят? Это у него полполучки.

— Да это я… — теперь была моя очередь смутиться по-серьезному. — Я же шутки ради…

— Какие уж там шутки! — она стала хмурой. — Он как раз на этом деле очень подпортился. Как выпить захотелось, так: «Я в бильярдную пошел!» Знает, что там рубль-два завсегда добудет.

— А где все-таки он работает?

Она не ответила. Посмотрела поверх моего плеча; синие большие глаза ее сузились, как бы притонули, стали совсем похожими на те, какие знавал я, когда мы вместе читали учебники, когда гляделись глазами в глаза, чувствуя себя счастливее всех на свете.

— Вон он, мой суженый, — сказала она без доброты, но и без осуждения, как-то буднично очень и, подвытянув подбородок, качнула им в сторону моря, — Отпуск взял, так теперь целыми днями там пропадать будет. Это он пуще всякого вина и всего иного на свете любит. И меня заразил. Я — и с ним. А иногда и одна… Одной даже лучше. Очень я петь люблю, когда там одна…

Я повернулся, посмотрел на море. На нем, у самой линии горизонта, скользила яхта. Самой ее не было видно, даже черной черточки. Но парус четко белел.

+
Голосование
( 8 оценок, среднее 4.25 из 5 )
Загрузка ...
vranya.net