И чего эти сороки уставились, мало им парней, уже на женатых заглядываются,- пошутила супруга

Последние годы, взглядывая на жену, Петр Сергеевич часто удивлялся: как же рано она постарела! Ей он ничего не говорил.
Зачем обижать? Но самого тихонечко томила боль и за нее и за себя. До чего же быстро промелькнула бабья пора. Что же, выходит, и ему подавать на старость заявку? Ему, в самом цвете сил?!
Иногда, в теплый летний вечер, чтобы сделать ей приятное, он приглашал ее погулять по бульвару.
Она радостно суетилась, надевала свое выходное платье черного кашемира — годов двадцать ему, не меньше, а все сносу нет, — нацепляла на уши позолоченные серьги и долго хлопотала вокруг него: то галстук перевяжет, то плечи почистит, то покажется ей, что манжеты недостаточно туго накрахмалены, рубаху заставит переменить.

По аллеям они шли медленно, оба в черном, и прохожие смотрели и оборачивались на необычную пару.
— Смотри,— счастливым, восхищенным голосом шептала жена, — смотри, как на тебя смотрят.
Бывало, даже сердилась:
— И чего эти сороки уставились? Мало им парней, уже на женатых заглядываются.
— Да будет болтать, — обрывал он ее, но невольно приосанивался и кидал по сторонам молодцеватые взгляды.

Когда-то Петр Сергеевич очень любил свою жену. С годами он привык к ней, привык к ее постоянному восхищению, к ее заботам. Их жизнь текла спокойно и гладко, как река в зарослях камыша. Он работал, она хлопотала по хозяйству. Незаметно проходили день за днем.

И вдруг случилось неожиданное.
Утром, как всегда, жена разбудила его, приготовила ему завтрак. А когда он вернулся с работы, соседка рассказала, что жену увезли на «скорой помощи».
— С животом у нее что-то. Аппендицит, должно.
Вечером он лег в холодную неуютную постель. Всю ночь трудно было уснуть, не ощущая под боком привычного тепла жены. А когда все-таки уснул, то чуть не опоздал на работу. И что это Татьяна надумала болеть? Никогда не болела, и вот на тебе!
По воскресеньям в больницу пускали на свидания.
Петр Сергеевич почистил костюм, оделся, взял кулек с апельсинами.

И когда неторопливо, как всегда, но впервые без жены шел знакомым бульваром, вдруг подумал: «А что, если вот так и придется ходить одному? А что, если не аппендицит? Что-то доктор все мялся, про анализы толковал…» Вспомнилось, как на даче, где они жили лет пять назад, хозяин, сухопарый, с козлиной бородкой старикашка, схоронив жену, через месяц привел в дом румяную горластую молодуху. «Нынче мужик в цене», — посмеиваясь, сказал он жильцу. Молодуха целый день гремела ведрами в огороде, то и дело слышалось: «Мила-ай, курей загони!», «Сбегай на рынок!».

Петр Сергеевич даже плечами передернул. Упаси бог от такой напасти.
Он сам не заметил, как стал думать об этом, а когда опомнился, крепко разозлился на себя: «Да что это я, прости господи, живую хороню».
В больничном коридоре он встретил двух женщин, спросил, как найти жену. Те показали.

— Муж, наверное, — услышал он позади себя.
— Да нет, она…
Дальнейшее он не расслышал, догадался — удивляются. Пусть удивляются. А он свою Татьяну ни на какую молодую не променяет.
Петр Сергеевич еле отыскал в палате жену. Такая маленькая, незаметная лежала она в громадной белоснежной комнате.

— Пришел, — трудно улыбаясь, тихо сказала она.
Он с жалостью вглядывался в пожелтевшее лицо, черные круги под глазами.
— Скоро выпишут?
— Куда там, может, и совсем не вернусь.
— Вот еще! — неуверенно прикрикнул Петр Сергеевич.— Тебе еще жить да жить.
Больше всего он боялся сейчас, чтобы не выкатилась слеза, достал платок и принялся громко сморкаться.
— Как-то теперь сам справляешься?
— Без тебя как без рук, — сказал он правду.

— Да и то уж, смотрю, похудел — совсем юношей стал. — И тихонечко, завистливо засмеялась: — Прямо заколдованный ты какой-то, сорок лет живем — все не меняешься. Я уж тут всем про тебя рассказывала. Видишь, смотрят — ждали.

В самом деле, с соседней койки на него с любопытством смотрела женщина.
С тяжелым сердцем спускался Петр Сергеевич вниз. «Бедная Татьяна, плохо с ней, ой как плохо. Нет, не аппендицит, видать».

Гардеробщица встретила его упреком:
— Ты что ж это, дед, по больнице в уличной обуви разгуливаешь? А?

В первую минуту он не сообразил, что говорят ему — до того его поразило слово «дед». Потом, поняв, он суетливо принялся вытирать о коврик.
Гардеробщица засмеялась:
— Беда с вами, стариками,— что дети малые. Чего ж ты теперь-то, ведь домой, поди, идешь?

Сутулясь под ее взглядом, он надел пальто, взял шляпу, палку, пошел к выходу.

Он уже хотел толкнуть зеркальную дверь… и задержался. Из зеркала на него смотрел седой старик с потухшими глазами. Лицо избороздили грубые складки.

И тут до него впервые дошло, что смотрел он всегда на себя ее любящими глазами и что теперь ни для кого он уже не будет ни молодым, ни красивым.

+
Голосование
( 1 оценка, среднее 1 из 5 )
Загрузка ...
vranya.net