Оставили дочь с зятем старушку одну жить в городской квартире

С вечера Андреевна долго не могла заснуть — этажом выше справляли новоселье, и там еще засветло начали грузно топать танцующие. Лишь далеко за полночь, когда стихли громкие голоса, старуха уснула.

В доме, где она сейчас жила, все было из каменных плит. Андреевна жалела оставленную избу и, когда засыпала, часто видела себя в привычной обстановке — то у шестка печи, то моющей босиком широкие половицы, либо поливающей из ковша глухо пахнущую, разросшуюся во все окошко герань.

Андреевна была одна в двух пустых комнатах, принадлежавших ее зятю Виталию Львовичу. Сам он жил в райцентре на Севере и, вступив позапрошлой зимой в городе в кооператив, рассчитал, что к тому времени, когда ему исполнится пятьдесят пять и он, отработав трудовой стаж на Севере, пойдет на пенсию, кооперативный дом будет построен, и они с женой сразу переедут в новую городскую квартиру. Однако строители сдали дом раньше, и поскольку до пенсии Виталию Львовичу оставалось еще восемь месяцев, а квартиру надо было занимать, он съездил в дальнюю глухую деревню за тещей и привез ее на жительство в город.

Было Андреевне уже под восемьдесят и, хотя знала она, что пора приклонить голову к дочери, уезжать в город не хотелось, но зять уговорил ее и сорвал с насиженного места, посулив, что и после того, как они с женой переедут сюда, старуха останется с ними. Возвращаться ей было уже не к чему, родная деревня почти опустела. Кое-что из немудрящего имущества привезла в райцентр к дочери Екатерине, но та женщина своенравная, не выносившая непорядка в доме, заставила мужа сложить старухино добро в кладовку, а часть потихоньку выкинула.

— Нечего тащить рухлядь в городскую квартиру,— сказала она матери, когда та было попыталась спасти часть своих вещей.— Сами еще не въехали, а уже захламим комнаты твоим старьем.

В город старуха привезла перину, подушку и большой фибровый чемодан с простынями, самотканым половичком, куском клеенки и самой необходимой посудой. Были еще у нее ватная телогрейка, не очень поношенная пуховая шаль и калоши, которые она надевала с толстыми шерстяными носками.

В городе Виталий Львович купил ей раскладушку, привез на новую квартиру кухонный стол, два стула, оставил восемьдесят рублей на пропитание и уехал на Север дорабатывать до пенсии. Хлеб, сахар и другие необходимые продукты покупала ей теперь тонконогая глазастая девочка Лариса из соседней квартиры, поэтому выходить на улицу надобности не было, да и боялась старуха покидать квартиру — вдруг, очутившись за порогом, не сумеет отомкнуть хитрый нутряной замок, либо, как настращал зять, позабудет ключик и, захлопнув дверь, останется одна себе на лестничной площадке, испуганная и потерянная.

По утрам она долго и основательно пила чай, затем, вымыв чашку и блюдце со стершимся синим узором, садилась к окну и глядела. Привыкшей всю жизнь трудиться старухе было чудно и неловко без дела, она не знала, куда девать себя. Днем, сготовив на электроплитке обед и не спеша поев на кухне, она опять садилась к окну, клала на колени изработанные руки и смотрела.

День ото дня все неотвратимее стала она ощущать свое одиночество.

В дверь постучали. Держась за поясницу, Андреевна, сгорбившись, засеменила в прихожую.

— Батон и два рожка… По пятнадцать копеек хлеба не было,— Лариса, не переступая порог, протянула авоську.— Еще ваших тридцать пять копеек осталось.

— Вот спасибо-то, доченька,— старуха обрадовалась тому, что есть с кем перемолвиться словечком,— Да ты проходи, проходи в избу-то.

— Некогда мне… Скоро в школу, а я еще по-русскому не выучила.

Лариса покраснела, потому что сказала неправду.

— Ну, маленько,— сказала Андреевна просяще,— Обожди, покуда я деньги достану. Сахару мне завтра купишь да чаю пачку. Може, индийского, как в тот раз… Всего на две заварки осталось… Проходи, присядь вот на стул… Дома я бы тебя сейчас репкой угостила, така сладка нынче уродилась.— Андреевна вздохнула.— А тут гостью попотчевать нечем, вот беда-то.

— Пойду я,— сказала Лариса громче,— Мне еще стихотворение выучить надо.

— Ну, ступай, коли так.— Андреевна вздохнула.— Не шибко интересно тебе, че я рассказываю. Возьми деньги-то.

В дверь снова постучали.

«Лариска вернулась,— подумала Андреевна.— Неужто деньги потеряла?»

Но, открыв дверь, увидела розовощекую пухленькую почтальоншу с набитой газетами и журналами сумкой.

— Беспрозваннова Анна Андреевна здесь проживает? — недовольно спросила почтальонша.— Не достучишься к вам. Звонок почему себе не проведете?

— Здесь я,— чего-то испугалась Андреевна,— Да я ниче тут не знаю, фатера зятева.

— Мне это без разницы,— сказала розовощекая почтальонша уже миролюбивее.— Пенсию вам принесла. Давайте паспорт.

— Ты гляди-ка че,— удивилась старуха.— А то я уже не чаяла, где меня теперь искать будут… Охлопотал, выходит, Виталий Львович, спасибо ему… Да ты проходи, милая, хоть на кухню к столу, вишь, у меня тут жилым не пахнет… Да еще сама хвораю седня… Че-то со вчерашнего вечера не могу…— Она, кряхтя, полезла в чемодан и долго рылась в нем.— Вот он, кажись, пачпорт.

Мельком глянув в паспорт, почтальонша поставила на кухонный стол почтовую сумку, отчего сразу сделалась как будто тоньше, и, послюнив палец, отсчитала двадцать пятерок.

— Получите заработанные,— протянула Андреевне шариковую ручку и ткнула наманикюренным ногтем в бланк;

— Здесь и здесь распишитесь, за два месяца.

Неудобно сжав сведенными пальцами голубенькую ручку, старуха, шепча буквы, нацарапала каракули и вздохнула.

— За ноябрь десятого числа пенсия. Теперь так и будет — десятого каждый месяц. До свидания.

— До свидания,— попрощалась Андреевна, закрывая дверь.— Спасибо за беспокойство.

Она положила деньги под залосненную клеенку и долго, задумавшись, сидела, поглаживая ладонью стершиеся цветочки на рисунке. Когда вспоминала прошлое, почему-то обычно приходила на ум работа — как ворочала вилами, рубила топором, подымала с земли тяжелые кули… И дома, в избе, тоже вечно была работа, и детей она рожала.

Старушка задремала и приснился ей муж.

— Че же это я пробудилась? — подумала она.— Може, Егор еще бы сказал че-нибудь, ведь это он за мной приходил…

Хотелось пить. Она спустила с раскладушки ноги, посидев, собралась с силами и, шаркая калошами, пошла на кухню кипятить чай. Сырую воду из-под крана она не могла пить, больно та пахла каким-то лекарством.

Пока грелся чай и потом, неторопливо прихлебывая с блюдца, Андреевна думала о своем сне.

Не с кем было сейчас перемолвиться, некому, кроме как самой себе, высказать свою боль, и, не находя места, Андреевна ходила из угла в угол. Она долго собиралась с духом, решаясь выйти на улицу в робкой надежде поговорить с кем-нибудь, наконец осмелившись, взяла с раскладушки положенную в изголовье фуфайку и, надев ее, мягонькую, легкую с еще не улетучившимся родным запахом избы, почувствовала себя уверенней.

Накрывшись шалью, вышла на лестничную площадку, но, когда щелкнул закрывшийся замок, испугалась и тут же попробовала его отомкнуть. Рука тряслась, ключик не попадал в замочную скважину, но отворив и опять закрыв дверь, Андреевна успокоилась и, держась за перила, осторожно бочком спустилась по лестнице, попутно считая ступеньки.

Порыв ветра вырвал в подъезде створку уличной двери из ее руки и, ударив в лицо, перехватил дыхание. Прислонившись к стене, она подождала, пока пройдет слабость, собравшись с силами отошла на несколько шагов. Потопталась на месте и пошлепала по дорожке мимо подъездов посмотреть, что за домом.

Упругий ветер, обтекая каменную стену, дул одновременно сбоку и в лицо, и, утирая заслезившиеся глаза, старуха засеменила в затишье, где приглядела бетонную плиту, на которой можно было посидеть, вроде как на лавочке. «Може, увидит меня и придет еще кто-нибудь сюда старый,— умащиваясь на шершавом бетоне, сказала она себе то, что думала, глядя на плиту сверху из окна.— Не одна же я эдакая старуха в доме, звона сколь тут фатер, сколь миру…»

Бородатый мужчина в очках, толкая левой рукой детскую коляску, а в другой держа раскрытую книгу, два раза медленно прошел мимо Андреевны, и она проводила его уважительным взглядом. Ребеночек в коляске запищал, и бородатый, не отрываясь от книги, на ходу принялся покачивать коляску.

— Парень али девка? — робко спросила Андреевна, когда тот поравнялся с ней, и, не дождавшись ответа, вздохнула.

Становилось холодней. «Пойду,— сказала себе Андреевна.— Кому я тут нужна?» Несколько холодных капель упало на ее морщинистое лицо, опять начинался моросящий дождь.

С трудом разогнув спину, старуха пошлепала в дом. Подымаясь на третий этаж, два раза отдыхала на лестничных площадках и, очутившись у двери, снова тяжело перевела дух. Сердце колотилось, будто попавшая в силок птица,

В комнатах было пасмурно. Опять почувствовав себя хворой, она прошла к раскладушке и легла, укрывшись фуфайкой.

Почему-то припомнились Андреевне разные обиды, которые причиняли ей когда-то. Катерина вот ее вещи в кладовку столкала, разве ж матери не обидно? Пришел на память разлад со снохой, давно дело было, а так и осталась горечь на сердце.

«Ну, а чем же меня, старую, вспомянут? — в который раз спросила себя Андреевна.— Да и кому поминать? Разве что Катерина когда скажет: мамонька, мол, эдак делала, либо эдак говаривала… И то, поди, нет… Сколь годов поврозь, забыла, поди, как мать делала, что и говорила, когда их растила…»

Задумалась старушка о том, для чего живет человек, на каких весах взвешивать жизнь? Не знала она ответа, только сильней разболелась голова от дум и опять заломило к ночи суставы.

— Че же это со мной? — сказала она себе.— Сейчас бы и корову подоить не смогла, рученьки не владеют. А ведь какая была сильная, все могла… Куды че подевалось? Поди-ко, от работы и болят руки, сколь ими переворочено, сколь перероблено…

Стало зябко. Съежившись, она подтолкнула под себя рукава фуфайки, которые словно мягко обняли ее, и, согреваясь, закрыла глаза.

Превозмогая себя, она открыла глаза. Ощущение легкости прошло, опять почувствовала старуха тяжкое бремя старости и непроходящую хворь. Была молодой, все ждала чего-то от судьбы, и уже в годах все загадывала наперед, думала, как жить дальше. Будто в гору шла, к чему-то стремилась и не заметила, как пролетел век.

За окном лил дождь. Ветер раскачивал в темноте трос на стреле крана у строящегося дома и, налетая порывами, кидал в окно крупные дождевые капли. А Андреевне снилась проселочная дорога, качающийся круп коня и прижавшиеся друг к дружке женщины. Громко барабанил по обитому жестью подоконнику ливень, стонал ветер, а ей чудилось, что громыхает по убитой дороге телега и рвутся к темнеющему небу протяжные женские голоса.

В пустой городской квартире, укрывшись фуфайкой, спала старуха. Она шептала во сне и улыбалась сухими старческими губами.