В прошлую нашу встречу ты говорил что переводчик, а оказался официант,- с ухмылкой сказала Татьяна

У официанток были распаренные лица, они переругивались между собой и с работницами кухни, взвивались от малейших замечаний клиентов и все таскали, таскали подносы. Чистых скатертей не хватало, приходилось переворачивать те, что покрывали столы, но и с изнанки их скоро пачкали.

Мячин подумал: как только я оказался в этой забегаловке. Зал ресторана Мячин пересекал широким неторопливым шагом, сдерживая себя и по привычке окидывая столики хозяйским глазом. — Вот у мужика работенка! — насмешливо кинули ему вслед. — Похаживай, погоняй графины…

Мячин перехватил взгляд женщины, сидевшей у окна, за соседним столиком. И, еще не понимая — почему, вдруг испугался, словно почувствовал опасность.

Даже издалека можно было понять, что она красива и молода еще. И до щемящей боли знакома. Она то посматривала на часы, то, чуть подавшись вперед, что-то наставительно говорила мальчику лет семи, сидевшему напротив. Неужели Таня?.. Но как она оказалась здесь?.. Она, она!.. И кто этот мальчик, неужели сын?.. Значит, замужем, или… Какими-то обрывками, кусочками, эпизодами всплывали Адлер, Сочи. Как он безнадежно влюбился в нее! А потом, испугавшись этого чувства, боясь, что все закончится банальной женитьбой, уехал. Да нет, позорно удрал…

Мячин не выдержал: ноги сами собой понесли его. Женщина встала, и в этот момент они в упор посмотрели друг на друга. Ему показалось, что легкий, как тень, испуг промелькнул по ее лицу. А он, ощущая на губах идиотскую улыбку, смотрел то на нее, узнавая и не узнавая, то на мальчика, в чертах которого было что-то знакомое — и эти слегка оттопыренные уши, и манера морщить нос…

— Простите, — пробормотал Мячин. — Вас ведь Таней зовут… Татьяной?

Евгений понимал, чувствовал, что она тоже узнала его, но, успев взять себя в руки, ответила отчужденно:

— Допустим.

— Если вы помните…

— Извините, нам пора. Через пять минут наш поезд,— решительно оборвала она.

— Я понимаю… Я провожу вас… Меня, если вы не забыли, зовут Евгением…

Таня насмешливо окинула его с ног до головы:

— Что вы говорите?.. Да, кажется, я знала одного Евгения, но он, помнится, был переводчиком, работал с интуристами. Так, во всяком случае, он говорил. А вот среди официантов… Впрочем, какое это имеет значение? Извините…

Мячин шел впереди и, полуобернувшись, спрашивал — куда они едут, отодвигал кого-то с дороги, умолял дать адрес, извинялся за что-то, говорил, что он всегда помнил о ней, что будь неладен тот день, когда тайком уехал из Адлера, уверял, что глубоко несчастен, что пытался потом найти… Ему все хотелось спросить о мальчике, но он не решался, боясь испугать ее: матери всегда ревнивы и пугливы, когда дело касается их ребенка… Он понимал вот сейчас, в эти минуты, он может навсегда потерять ее из виду и уже никогда не простит себе этого, потому что Мячин был совершенно уверен — теперь от нее и от этого мальчика будет зависеть вся его дальнейшая жизнь…

Они втроем пересекли зал ожидания и, подгоняемые голосом из репродуктора, побежали вдоль состава. Около четырнадцатого вагона Таня остановилась, помогла сыну войти в тамбур и сказала:

— Иди, сынок, я сейчас.

Но тот закапризничал и остался в тамбуре. Чувствуя, что вот сейчас, вот-вот все оборвется. Евгений Дмитриевич, теряя разум и осторожность, схватил ее за руку:

— Дайте мне адрес… Умоляю вас, Таня…

— Простите, — отпустил ее Мячин.

И тут возникла короткая пауза, Евгений Дмитриевич вдруг почувствовал, что неведомая сила в сей миг будто подвинула ее душу навстречу ему. Что это было — жалость, память о минутах близости или это чуть растеплилось старое, давно погасшее чувство?

— У меня не на чем записать, — сказала она.

Он быстро сунул руку в карман. К счастью, блокнот был на месте. Рванул из внутреннего кармана шариковую ручку.

— Минск, — продиктовала Таня, — улица Освобождения, дом номер… квартира…

— Гражданка, зайдите в вагон, — попросила проводница, до того молча и немного растерянно наблюдавшая за ними.

Поезд дернулся и пополз, плавно набирая скорость…

Мячин взял такси на привокзальной площади и поехал домой.

Уже поднявшись на площадку своего пятого этажа попробовал открыть дверь своим ключом, но ключ не лез в щелку замка, и Мячин вдавил кнопку звонка.

— Сейчас, сейчас, — услышал он голос Галины. Но прошло, наверно, с полминуты, а дверь не открывалась, а Мячин с раздражением подумал: «В собственную квартиру не войдешь…»

Наконец замок прощелкал пару раз, и Евгений Дмитриевич ступил через порог.

— Руки селедочные… пока мыла…

Галина лучилась внутренней радостью, на щеках играл легкий румянец, а от нее самой исходил вкусный домашний дух теста, ванили и чистоты. Но, увидев его лицо, она сразу поняла: что-то произошло.

— Что случилось? — спросила она, затухая на глазах.

— Ничего, — пожал он плечами.

Мячин влез в шлепанцы и прошел в комнату. Стол был великолепен.

— Я же чувствую, что случилось, — сказала она за его спиной.

— Случилось, случилось… — Мячин начал было заводиться. Повернулся к ней: «Господи, какая ты милая, добрая, какая ты распрекрасная женщина! Но случилось…» — и, подавив раздражение, тихо сказал: «Случилось!»

— Что? — совсем испугалась она.

Как ей сказать, как объяснить, когда он и сам не знает толком — что?

— Так вот сразу и не объяснишь… — Встретил одного человека…

— Ну и что? Кто этот человек?

Почему он юлит, изворачивается, рано или поздно все откроется… Неужели нельзя по-человечески, честно, ведь она, собственно, единственный родной человек. Ну, может, не родной, но самый близкий… И что-то в душе его повернулось. Он взял ее за плечи, притянул к себе и осторожно поцеловал в щеку.

— Давай сядем.

Она послушно села.

— Ты прекрасный человек. Ты умница. Тебе цены нет, ты даже не знаешь — какая ты. Я только сегодня понял, что испортил тебе жизнь.

— Ты влюбился! — тихо сказала Галина. — Я сразу поняла. Если про мою жизнь…

— Не знаю, — не удивился он ее догадке. — Но так со мной никогда не было.

И рассказал ей все. Честно.

Галина не перебивала, не расспрашивала. Только с лица у нее незаметно сошел румянец, да трагически поджались губы. Потом поднялась, сняла передник, походила по квартире, собирая в сумку какие-то свои вещицы, постояла, подумала — не забыла ли чего, — вспомнила, открыла шкаф, сдернула с плечиков халат и, не складывая, скомкав, бросила в сумку.

Евгений Дмитриевич поплелся за ней в коридор, проводить. Смотрел, как она застегивает ремешки на босоножках, видел ее сильные ноги, завитки русых волос на шее… Но вот она разогнулась, глянула на него:

— Прощай, Женя! Ключи в двери…

— Да, да, — бесцветно кивнул Мячин.

После ее ухода в квартире стало как-то пусто.

Вспомнив, что у него сегодня все-таки день рождения, выпил рюмку, поздравив себя, и разорил колбасную гармонию…

О встрече в ресторане Мячин ни на минуту не забывал. О чем бы ни думал, все время держал ее в голове, правда, уже без той остроты подробностей, которые и вызывают кипение чувств, а вообще, как факт, как важный эпизод дня. Но одновременно помнил Мячин и о Галине. Сознание его как бы двоилось, троилось… И странно было: чувство вины перед Галиной было сейчас сильнее того, что он испытал при встрече с Таней.

Странно, потому что Евгений Дмитриевич был внутренне давно готов к тому, что рано или поздно Галине придется уйти. И вот это произошло, а он не испытывает ни удовлетворения, ни покоя, ни свободы, которой так дорожил. И как он ни пытался убедить себя, что сейчас в полный голос говорит лишь привычка, необходимость знать, что Галина рядом, под рукой, тревога не проходила. Неужели там, в ресторане, был всего лишь минутный порыв?..

«Как это она сказала? Я знала одного… но он был переводчиком… А вот среди официантов…»

Евгений Дмитриевич усмехнулся:

— Если официант, то, значит, и не человек? Дипломатов вам подавай.

Он окончательно решил: никаким гостям дверь не откроет, пусть катятся со своими подарками и умными разговорами. Если кто и имеет, если кто действительно был для него опорой и кто скрашивал его холостяцкую жизнь, так это Галина. А он вот фактически выгнал ее… Скот! И снова замутилась душа…

Как настойчиво ни звонили в этот вечер у двери, Мячин не поднялся, хотя были моменты, когда так и подмывало встать и открыть. Вспомнив о Гале, Евгений Дмитриевич вспомнил и вокзальную встречу, вспомнил, как унижался, выпрашивая у Тани адрес и стало ему невыразимо тошно.

Он долго не мог успокоиться, казня себя, а когда наконец обрел душевное равновесие, трезво рассудил:

Хороша Маша, да не наша! Нет, ничего у нас не склеится. И удивился, что разговаривает вслух. Окинул праздничный стол и, уже вслушиваясь в звуки своего голоса, произнес. И с тоской подумал: «Может, съездить за Галкой? И мать бы ее привезти, и братана бы с сеструхой… Какой никакой, а все-таки день рождения…»