Не нашлось тебе своих девок, — ворчал отец Степана

После ужина, когда сын Игорек угомонился в своей кроватке и сами легли спать, Нина спросила мужа:— Чего ты какой-то смурной? Неприятности, что ли, по работе? — Да нет, все нормально. — От жены не должно быть секретов. Ляг ко мне на руку.

Петя прижался щекой к ее полной руке, но, странное дело, эта близость не согрела его: слишком потревожены были мысли. Как жить дальше? Уехать? Куда? И какую причину он назовет жене? Нет, пока надо помалкивать, набраться терпения. «Раз она теперь замужем, сумею отбрехаться,— успокаивал он себя.— У кого есть какие доказательства? Только приятель Степка может напортачить, по ревности-то всякое додумается выкинуть. А вообще-то, промолчит: в таких случаях и горько, да лучше проглотить».

В это же время в доме Степы:

«Вернуться бы к себе домой и забыть о всяком замужестве? — Зачем я замуж-то пошла? Ведь не люблю его, только себя обманываю», — думала Люба.

Все собиралась к сестре в город, чтобы лечь в больницу. Но все не хватало решимости на этот шаг, останавливало предчувствие какой-то роковой ошибки.

Раньше всех появилась догадка у матери Степы, но та помалкивала, чтобы не вынести сор из избы. Только по-матерински посетовала сыну:

— Смотрю, поторопились вы с Любахой.

— Чего? — не понял Степа.

— Едва успели жениться, а у нее уж, кажется, есть прибыль.

Степа не нашелся сразу с ответом. А когда уловил мысль материнских слов, жестокое подозрение вдруг опалило все его существо.

Весь день после того разговора он не находил себе места. Ночью, после продолжительно холодного молчания, спросил коротко:

— Чей ребенок?

Люба содрогнулась, хотя давно ждала этого вопроса, как неотвратимого удара.

— Петькин? — в самую точку угодил Степа.

— Что ты?! Ребенок будет наш с тобой! — удивляясь собственной лжи, отнекнулась Люба.

А надеяться было не на что: рано или поздно настанет развязка. Признаться было свыше ее сил. Затихла, как будто воды в рот набрала, кажется, и дышать перестала. Неподвижность томила Степу, поднялся, сел к столу.

— Ну, ладно, посмотрим…— негромко, но с угрозой произнес он.

— Поступай как хочешь!— с отчаянием вырвалось у Любы.

Степан сидел, подперев голову, словно оглушенный. Найдется ли на всем белом свете человек, женившийся столь опрометчиво, как он? «Что делать? Неужели будет чужой ребенок? Но я люблю ее. Может быть, любил? Черт возьми, какие глупости лезут в голову!» — казнился Степа.

Не сидеть же всю ночь у стола. Степа взял подушку, забрался на печку. Вот и пошло вкривь и вкось! Крутился на голых кирпичах, снова и снова строил предположения. Рубануть махом — прогнать жену? Но Степа не чувствовал себя способным на столь решительное действие. Жить, как будто ничего не произошло,— да это ведь надо иметь железные нервы. Неужели Петька Кудрявцев перебежал дорогу? Вот головоломка.

Жена затаилась внизу — ни слова не проронит. Как они глянут друг другу в глаза? Есть один только выход: принять удар на себя и тем спасти честь жены и ребенка. И свою — тоже.

Утром, когда забрезжило в окнах, Люба наконец обмолвилась:

— Степан, пожалуй, лучше будет, если я уеду домой. Чего уж так-то…— не договорила, сглатывая слезы.

Он снова приткнулся к столу, палил глубокими затяжками сигарету, уставив взгляд в одну точку.

— Домой ты не поедешь. Разговор этот останется между нами. Если есть твоя вина, так только передо мной: люди не смогут сказать худого слова.

После новогоднего праздника она все же собралась в город, и опять вроде бы не было подозрений, потому что съездить к родственникам — обычное дело. Только когда она загостилась на целый месяц да еще задержалась попутно у матери. Степу взяло беспокойство. Он поехал в Устье и привез жену, как беглянку.

— Больше я тебя никуда не отпущу,— говорил он, разглядывая ее побледневшее большеглазое лицо и не находя в нем ни тени греха.

Со стороны было трудно заметить нелады в семье: Степа не донимал жену попреками, только стал еще менее разговорчив, не по годам сдержан и серьезен. Может быть, все и наладилось бы, если бы не взялись по селу слухи, что Люба ездила в город не просто так, а избавляться от дитя и что был он, ясное дело, не Степин. Чей же? Эта задачка с одним неизвестным донимала любопытство деревенских баб и старух.

Вскоре случилось непредвиденное. Узнав, зачем Люба ездила в город, Петька приободрился.

Как-то, придя из мастерских на обед, Степа зло принялся метать ложкой суп; картошку не доел — отпихнул. Потом, привалившись к подоконнику, долго смотрел на не просохшую после дождя улицу. Наконец произнес с дрожью в голосе:

— Значит, съездила к сестрам? Значит, погостила?

— Чего ты вдруг? — насторожилась Люба.

Он словно не слышал ее, продолжал возмущаться:

— Значит, все-таки ребенок был Петькин. Я что, бесчувственный совсем? Ведь есть же всему предел! Послушай, чего болтают. На весь колхоз опозорила!

Степа обернулся — она сидела как-то робко на краешке лавки, будто не дома, а на вокзале перед приходом поезда. Губы закусила, в глазах скопились слезы. Податливое к добру Степино сердце дрогнуло.

— Утри глаза, а то родители могут заглянуть,— подсказал он.

— Я ведь понимаю… что за жизнь у нас бу-у-дет…

— Хватит об этом! — оборвал Степа.

Он готов был сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Пометался туда-сюда от окна до порога, хлопнул дверью. Ушел за огороды к ручью.

Вроде бы все сделала, что было в ее силах, а от людской молвы не убереглась. Свекру со свекровью хоть не показывайся. Одиноко ей в большом селе, никому не поведаешь своих горьких дум.

После возвращения Любы из города Петька на какое-то время почувствовал себя неуязвимым, но, когда к слухам-догадкам и сплетням вокруг Любы примешалось и его имя, снова забеспокоился.

И настал черный день, когда жена, придя с работы, ошарашила Петьку прямым вопросом:

— Слыхал, что люди по селу трезвонят?

— Что? — навострился Петр.

— Будто ты не знаешь! Верно ли, что у Любки Тихомировой был твой ребенок?

— Брось выдумывать-то! Плюнь на всякие сплетни,— отнекнулся он.

— И не стыдно тебе? Хоть бы глазом моргнул.

— Я говорю, не слушай болтовню! У баб вечно языки чешутся. Вот народ, чего только не насочиняют!

— Зря не скажут.

Нина выложила в холодильник купленные тепличные огурцы, в сердцах хлопнула дверцей и ушла из дому: Петька думал, за Игорьком, но жена все не возвращалась, значит, решила остаться ночевать у матери.

Петька томился весь вечер дома, и спать лег один. Тоскливо сверлил взглядом потолок. «Ну, вот и кончилась игра в прятки.»

Петька сел на край постели и, затянувшись несколько раз папиросным дымом, начал рассуждать спокойней: «А, плевал я на все разговоры! Где доказательства? Нету, и не будет. Только вот перед женой все равно не оправдаешься — на всю жизнь останется осадок. Нет, надо что-то делать. Что?»

Этого Петька не знал, он был обескуражен разговором с Ниной. Что она задумала? Уж не совсем ли останется у матери? Чего доброго, дело дойдет до развода. В конце концов, уехать бы всей семьей отсюда, чтобы жить и не стыдиться людей.

Пожалуй, больше всех переживал Степа. Заметно осунувшийся, он носил на сердце пудовую тяжесть. Стыдно было смотреть в глаза односельчанам, как будто провинился перед ними. Состоялся у него и пренеприятный разговор с отцом.

Высокий, бровастый, он сидел как-то нескладно, обхватив жилистыми руками острое колено. Долго чего-то соображал, напряженно моргая, наконец вымолвил сокрушенно:— Да, Степка, вот дак удивил ты людей! Сколько живу, такого примеру не знаю. Как это она обвела тебя вокруг пальца? А?

— Что теперь поделаешь? — недовольно буркнул Степа, глядя, как над двигателем комбайна струится горячий воздух.

— Старики говаривали: не бери дальнюю хваленку, возьми ближнюю хаянку. Не нашлось тебе своих девок. Твово-то ребенка дожидаетесь? Или теперь ходит порожняя?

— Не говорила.

— Я, конечно, терплю, но прямо тебе скажу: глаза бы на нее не глядели.

— Папа! — с болью вырвалось у Степы.

— Ты меня не урезонивай — правду говорю.

— Я люблю ее! — Хм! За что, скажи мне на милость? Я бы на твоем месте сейчас же дал ей расчет, покудова еще свово ребенка не нажил. После будет поздно — затянется узелок. Соображать надо.

— Не могу…

Потряхиваясь в кабине грузовика, Степа кусал от обиды губы. Ну, почему так безжалостно обошлась с ним судьба? Он не был придирчив к жене, старался терпеливо оберегать благополучие семьи, но теперь все разбилось: не соберешь, не склеишь.

Люба выходила замуж не по любви. И до сих пор не смогла полюбить Степу, хотя стремилась к этому. Ценила его терпеливое отношение к ней и жалела. Чувство это было сродни материнскому, словно он был для нее не мужем, а незадачливым сыном.

— Степа, нам надо уезжать,— задумчиво глядя куда-то поверх изголовья, тихо сказала Люба.— Отец сейчас набросился на меня, изругал на чем свет стоит. Здесь нам не будет житья. Что молчишь? Уедем в Устье. Согласен? Я не могу больше так…— Заморгала, прижав к губам платок.

— Ладно, уедем,— ответил он, чтобы успокоить ее.

Так и живут Степа с Любой в Устье, в доме при дороге, как бы на виду у всех. Степа иногда бывает у родителей в Спицыне, а Люба, кажется, насовсем забыла туда дорогу. Зачем бередить горькую память?

Петька, проезжая мимо Устья: только издали, из кабины, посмотрит, как нянчится с девочкой-беляночкой Степина теща.